Category: происшествия

Br

Катастрофа



Просто невыносимый скандал и мерзость.

Символический жест, показывающий неистинность этой текущей Франции – ей отказано в соборе. В XXI веке на ровном месте спалить такое сакральное достояние – это же какими дегенератами надо быть!

Самоубийство Доминика Веннера в соборе не помогло. Теперь сам собор совершил самоубийство. В знак того же самого протеста.

update

А впрочем надо понимать, что во Франции случались культурные катастрофы и пострашнее, и помасштабнее сегодняшнего пожара. Например разграбление ещё более сакрального для Франции места - базилики Сен Дени. И что? А ничего. Т. е. вот всё это самое, что потом было.

В последние десятилетия Сен-Дени - арабский бандитский пригород, куда ещё подумаешь, прежде, чем ехать.
promo rightview march 6, 00:18 123
Buy for 600 tokens
В России не верят в суды. Не верят в институты. Не верят в чиновников. Не верят в иерархов церкви. Не верят друг другу. Не верят, что ни во что «это» не верят. Однако твёрдо верят, что через «всё это», сплошь конкретно никакое, ложное и гнусное само по себе, веет некая «правда», некая…
Br

МВД предупреждает

Первое фото – февраль, избирательная кампания Путина. На кликабельном втором баннер, который ГУВД Новосибирской области повесило на том же месте сразу после выборов. Так и висит.

название или описание

Collapse )
Br

Принципы иерархии

В связи с наличием повода повторить сказанное прежде в различных местах делаю это отдельным текстом. Итак, по гегелевско-эсхиловским мотивам…

Власть в своей высоте и глубине – идея, состояние сознания, но это не всегда и не сразу осознается, исторически поэтапно достигает рефлексии и постепенно разворачивается в своей духовной сущности. У идеи власти могут быть разные степени и формы присутствия и как раз они-то и расставляют общества по вертикали, причем в самых примитивных и слабых сообществах власть предстает в наиболее наглядно-простой, неидеальной, нерефлектированной форме (они потому и слабы, что находятся низко по данной шкале). Сообщество тем выше (эффективнее, сильнее), чем выше идея власти, которой оно руководствуется, чем выше она поднялась в его умах по лестнице самосознания и рефлексии, чем в большей степени это именно идея, а не болван, божок, живой или мертвый истукан.

Там, где власть организована идеей власти в её чистой форме и представлена как аристократическое сообщество носителей этой идеи, носителей правого самосознания, можно говорить о том, что она существует как система, всеобщая ценность и правило, а не исключение из правил. Напротив, пока власть концентрируется в руках одного «сингулярного физлица», рядом с которым толпятся миллионы статистов, приучаемых к покорности, она (власть) оказывается исключением из всеобщего правила, каковым является её противоположность.

Системы, которые строятся вокруг сингулярности, несистемны, внутренне противоречивы. Они легко поддаются разрушающему воздействию извне, но в ожидании такового и сами претерпевают процесс дальнейшей деградации. Рабы, антропологически культивируемые в таких антисистемах, роняют ценностный и духовный статус власти. Аппарат, через который осуществляется власть от имени сингулярности, готовит собственных могильщиков: он производит отрицательную селекцию и выбирает наиболее лакейские, слабые, удобные кадры, но они же и подписывают ему смертный приговор. «Аппарат» настолько же очевидным образом конституируется ценностью слабости и повиновения, насколько элита (аристократия, знать) – ценностью силы и властвования.

Как технически совершается указанный маршрут самоотрицания, см. трансформацию Османской империи в направлении распада или движение туда же советского режима, особенно следует обратить внимание на кондицию правящего слоя СССР – партии, спецслужб – к 1991 г. Если коротко, то диагноз звучит примерно так: «Государство слабых. Палка скоро выпадет из рук, потому что в стране, где всё происходит из-под палки, даже палку держать становится некому». Россия находилась в поле действия данной тенденции на протяжении значительных периодов своей истории.

К изложенному примыкает вопрос о верности, также затронутый в дискуссии. Это правда, что у верности бывают разные объекты. И тем не менее, все эти объекты, по мере углубления в рассматриваемое качество, стремятся и восходят к чему-то одному. В своей сути верность – это верность самому принципу величия, которому человек причастен в первую очередь изнутри. А это значит – «в каком-то смысле» верность самому себе: не «вообще», но самому главному в себе. Да, вероятно, её следует отделять и отличать от «верности части целому», от муравьиной преданности общему организму элемента, который психически растворен в нем, то есть ментально как таковой даже не существует, от преданности дикаря своему племени, за пределами которого для него заканчивается бытие и т. д. Все эти низшие типы всегда представлены в любом социуме, но встречаются и другие.

Швейцарские гвардейцы, которые до последнего защищали Людовика XVI в Тюильри в 1792 г., безнадежно отстреливаясь от многочисленных толп революционеров, и погибли почти все, были верны королю Франции и Наварры, стран, чьего языка они чаще всего даже не знали, королю, отстраненному от власти своими подданными? Или они были верны Королю, которого невозможно отстранить? Или они были верны Верности, которая составляет важнейший принцип той «европейской цивилизации», как они её мыслили, и каковую они защищали от собственного искушения изменить своему слову – и не могли отступить от него и от неё даже под угрозой смерти? Вот вопросы, над которыми полезно поразмыслить, планируя каким-то образом распределить виды верности по ту и эту сторону границы.
Br

На смерть апологета

Вот умер Топоров, который защищал «строй и режим», может быть, хотя бы и косвенно, но достаточно эффективно, последовательно, находчиво, талантливо и агрессивно. О нём в эти дни сказано много слов, большей частью, видимо, справедливых и уважительных. Говорили люди из литературной и экспертной среды. Но ведь защищал он не газету «Известия» или «Взгляд» или даже управление внутренней политики администрации президента, но по сути именно то, что за ними стоит. К сожалению – может быть, я не прав – истинные бенефициары его текстов промолчали. Их не очень взволновало его убытие.

Ну почему бы какому-нибудь из столпов или хоть столбиков этого «консервативного государства» не разверзнуть уста и не произнести публично что-нибудь в порядке уважения к человеку, который годами на переднем крае дискуссий на свой страх и риск поддерживал легенду консерватизма, цементирующую хлипкие госустои?

Нет, на это их не хватает.

Есть заботы важнее. Смотрим твиттер державных мужей современности: Чеснакова, Рыкова. Там все кипит от азарта и восторга боррьбы. Они разоблачают фирму Навального с пустотело-звонким энтузиазмом приблизительно той же интенсивности и природы, с каким Навальный – недвижимость Собянина. У них в процессе оживленное спортивное состязание, товарищеский матч, «кубок вызова» с друзьми-соперниками – одной крови, но, поди ж ты, в трусах другого цвета. Азарт как раз и обусловлен спортивностью, то есть чистой условностью противостояния двух команд. Какие футбольные разногласия у Испании и Бразилии? Да по сути-то никаких. У этих тоже: когда результат определится, пожмут друг другу руки и поменяются майками. А пока «кооператив Монтенегро», «и врать, и воровать», ‏@SergeiMinaev: «Это странное замирание в раздумьях, когда в куче старых дисков находишь НЕПЛОХУЮ ПОРНУХУ». И другие достойные темы. (Попутно обратил внимание, что АрамАшотыч именует руководителя редакции «Известий» «глевред» – это, интересно, уже клеврет, или еще главред?) О Топорове ни слова.

А где наш бодрый знаток медийных вопросов, лучший друг прессы Сергей Железняк? Почему он не сделал, прервав отпуск, заявление, не выразил благодарность ушедшему и соболезнования семье? Хм, как же! Не видит он в этом никакой нужды. Да и не читал он ничего из статей Топорова в свою (обобщенно в свою) пользу. Зачем, он же и так знает, что прав. Почему прав, Топоров придумает, он же умный, но ведь прав, а раз Топоров это точно придумает, можно прикорнуть на лаврах, накрывшись бескозыркой . И без Топорова не беда: найдутся другие.

Или же дело в ином: в том, что не считает он эту власть своей. «Пусть кто надо, тот и выступает», думает он, кому там по должности положено. (Вот оно: различие «элиты» и «аппарата»). А по сути это одно и то же: названные причины тождественны. Проседание ценностно-смысловой сферы, перевод её в служебно-вспомогательную второразрядную категорию – это плохой признак, говорящий о слабости элиты, об отсутствии у неё будущего.

Иногда бывает, что с некой противоположной стороны баррикад всё иначе: тут всплеск смысловой активости, идеологический драйв, доходящий до фанатизма. Эта идеологизированность – оружие оппозиционного класса, который уже созрел к тому, чтобы стать властью, потому что духовно превзошел существующую власть. Но у нас этот смысловой интерес отсутствует и с другой стороны. Тут нужны интеллектуалы на роли горлопанов, копирайтеры для тактически высокоточно обусловленных прокламаций (с общим свойством: чем меньше в них смысла, тем больше тираж).

Да по такому поводу, как смерть, мог бы и «сам» Сурков на пять минут вернуться из тени и провещать что-нибудь: не про аллаха с белым рыцарем или себя любимого, а о судьбах дела, которое защищал Топоров. Красиво бы это смотрелось. Человечно и инновационно.

Завершить можно словами другого, на счастье здравствующего, консервативного фронтовика, сказанными, хотя и не в контексте столь скорбного события, но достаточно грустными: «А вообще, всё это, конечно, печально и горько. Горько лично мне, государственнику. Я пытаюсь вспомнить, когда бы родное государство реально приходило мне на помощь — и не могу. <…> Ничего не было. В лучшем случае, слепое равнодушие. Как будто меня и нет.»

Кого-то точно нет. Или уже почти нет.