Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Br

Абстрактная теория консерватизма

Отвечая на реплику jorkoffski. В чем разница между социальностью и равенством? В том, что социальность связана не только с равенством, но и с неравенством и иерархией. Энтропийная тенденция к первому (к упрощению, к деградации) всегда присутствует рядом с волей к вертикальному измерению, развитию и росту. Консерватизм как политическая программа, однако, стремится сохранять высокие состояния и степени системы. Низкие сохраняются по умолчанию :) Консерватизм ценностно и программно сохраняет лучшее, то, что заслуживает сохранения, и, таким образом, подразумевает наличие имманентного оценочного принципа. Чем обусловлена его связь с ранговой классификацией правого/левого (*, **, ***). Платоновская «идея вещи» есть надвременное «сохранение» этой вещи с возведением в её высшие состояния. Правая «идея власти» в этом смысле консервативна. Консерватизм – политическая и ценностная программа, стимулирующая системное самосохранение, самоутверждение, культ высшего/лучшего как наиболее сильного, обладающего наивысшей способностью самоутверждения – выражает движение вправо. Консерватизм проявляется в качестве культивирующей идеологии сильных о сильных. Там, где он исторически не удаётся, нет, значит, никаких «сильных». А там, где он имеет смысл, уместно говорить о «право-консервативной» позиции (что часто и происходит), подчёркивая её динамическую целеустремлённую суть в отличие от пассивных сценариев «консервации» и «инерции».
Buy for 600 tokens
Мы описываем нечто, какую-то диковинную штучку или что? Оно вот такое и разэдакое, а, кстати, где? Где оно лежит? Это такая утопия? Да, очень интересно изложена метафизика некоего государства, которое я называю правым. Ну и что? Приблизилось ли оно этим описанием к воплощению в реальность?…
Br

В домашней тишине

Как там было сказано – «язык – дом бытия»? А кто тогда говорящий-пишущий, если не архитектор, строитель, дизайнер интерьеров и ландшафтов живого, живущего, постоянно перестраивающегося, меняющегося по меняющемуся плану сооружения с галереями, уровнями, надстройками, башнями – если не тот, кто стремится получше встретить дорогого резидента, чтобы он был по-настоящему «дома», то есть «у себя»? Предлог «для» в изречении Хайдеггера будет к месту.

Вот и Игорь Иванович Сечин нам – дражайший гость как бытийный феномен, и мы стремимся подобрать ему слова так, чтобы он чувствовал в них себя максимально свежо, уютно, комфортно и по-домашнему, чтобы аж похрюкивал от удовольствия. Его надо расположить, распределить по уровням и этажам смысла с лесенками и коридорами, потайными дверями и черными ходами, которые он сам так любит. Его следует «разложить по полкам», но не на складе запчастей и деталей, а дома, тёпленького и живого, предоставив ему достаточно многоуровневое дискурсивное строение, чтобы он в нём раскрылся.

Дома – раскрываются, скрываясь. Дом, как и одежда, раскрывает, скрывая, и наоборот – таково его важнейшее сущностное свойство, только тогда это и дом, где хозяина можно встретить случайно в любом закоулке. Дом персонализирует и персонифицирует, приглашая к игре с границами и определениями, стенами и дверьми, фасадом и интерьерами. Так и язык: говорит явно и неявно, упоминая и не упоминая, о чём-то своём, синхронно и параллельно говорящему, открывая феномену (или в феномене), становящем(у)ся речью, этажи смысла c лесенками между ними.

Бытие, говорят, проявляется непредзаданностью, событийностью. Говорящий пишет вместе с ним – текст, которого еще нет, и который – что всегда присуще хорошему тексту – как и бытие, пишет сам себя. Домашнее внутреннее мегатекста бытия вообще, который предстаёт в том числе и внешней фактурой публичных жестов, сделок и решений – в тексте, в языке. В качественном литературно-риторическом описании. Тут феномены повязывают галстуки и снимают их. Тут они становятся и остаются собой. Тут зачинается их будущее. Как, впрочем, и прошлое. С этого всё стартует и этим всё заканчивается. Точнее продолжается – вариациями текста.

Возможно, Игорю Ивановичу пока совсем не кажется, что он становится текстом. Но он уже одной ногой там. Он очень сопротивляется этому, пытается водружать барьеры на пути отекстовления, его коробит, когда он звучит, застенографированный-пригвожденный-приговоренный ко всеобщему прочтению. Ему мнится, что молчание – лучшая среда, которая может его окружать. У него имеется и чиновник, ответственный за наведение тишины. Известный пустомеля в должности пресс-секретаря по функционалу аналогичен многотомным изданиям сочинений советских предшественников Иваныча. Те как невольные гегельянцы полагали, что избыток чего-либо по своему эффекту идентичен недостатку, боролись с силой речи (то есть по сути сами с собой) пустотой чудовищного многословия, а в итоге попадали в короткий анекдот. История пролонгируется – Сечин начинает сразу с анекдота: его штатный паяц со всеми перипетиями своей алкогольной ходорковско-лужковско-путинской карьеры лишь одним фактом существования упреждает любые вопросы к смыслам деятельности «Роснефти» и ее шефа. Сечинский оральный спецназ наоткрывался рта настолько обильно, что все уже всё знают и понимают. Значит – тишина. Значит – никто больше не мешает говорить.
Br

Победители



В рамках гипотезы «за всем стоит КГБ» какую роль должен играть в мироустройстве этот дедушка, чьими подчиненными служили, по странному стечению обстоятельств, президент «Транснефти», президент «Ростеха» ну и собственно президент?

Кто-то вполне может захотеть радостно воскликнуть: ага, тайный великий магистр РФ! Можно, впрочем, и не торопиться с выводами.

Говорят, Брежнев как-то явился на встречу с однополчанами, впервые в маршальском мундире, и сказал обступившим его ветеранам, скромно потупившись: вот, дослужился.

Collapse )
Br

Неохалифат

Что такое те самые «презумпции», можно дополнительно прокомментировать на примере «братьев Вачовски» или как правильно транскрибируется эта фамилия. В одном известном фильме креаторам придумалось, что якобы человеки высажены в большой энергоферме. Зачем-то. Чтобы им там уютнее жилось рослось, хозяева тешат их электронными иллюзиями (будто бы снотворного недостаточно). Насильственный произвол совершенно бессмысленного объяснения, к чему «всё это» (энергию они как бы вырабатывают для машин, да) очень хорошо иллюстрирует волевой, дорациональный характер окончательного художественного решения. «Хочу, чтобы человечество было в матрице», «в матрицу хочу», а зачем, это вы сами придумаете, вы же умные, вы же головастые. Хорошая матрица оправдывает любую цель.

И вот очередной фильм тех же сценаристов про девушку, которую зовут «Юпитер». На этот раз у них сочинилось, что якобы человеки выращиваются в большой генноинженерной ферме для производства из них кем-то эликсира молодости. Тенденция заметна – образное восприятие реальности в обоих случаях однотипно. Вот всплывает у Вачовски в сознании постоянно такое самоощущение и никуда им от него не деться: что они бройлеры и кто-то их разводит на мясо с яйцами. Но о чём это говорит – о «реальности»? Или о состоянии ума авторов, чья первичная трансцендентальная мировая данность – бройлерное рабство, потому что так они сами решили и так им самим угодно?

Вариации и формы не меняют этого состояния, равно как и сценарные попытки вырваться из трансцендентального болота приводят туда же. Зло возвращается как первореальность, фильм за фильмом, и именно потому, что оно в голове. Продюсирование видео отрезания голов, таким образом, автоматически следует из этой кинокартины мира, точнее является ее элементом, как являются ее элементом различные инкарнации однообразия «Нео». Ведь зло требует, чтобы с ним боролись. А как еще это сделать, если не отсекая его средоточие?

У Вачовски моделируется метаформа системы, которая тебя злостно использует, вытягивая энергию и программируя поведение. Единственное, что можно сделать в ответ – это восстать и всё поломать разбить голову об стену. Или отрезать ее кому-нибудь, чтобы направить на путь истинный. Последний вариант можно тиражировать, так что он предпочтительнее в целях спасения и исправления мира для жаждущего спасать и исправлять. Дороги ведут в Мекку и халифат, если они не ведут в Рим. Настоящий бунт ставит всех на колени и склоняет головы как можно ниже, если уж есть повод не уронить их совсем, отделив от тела.

Рабство базируется на протестной авторской художественной идее рабства. Оно воспроизводится через протест как вирус СПИДа через иммунные клетки.

Но бывают и другие презумпции.
Br

Идём дальше

Никогда не плохо оказаться на полшажка впереди. В сюжете со скоропостижной трансформацией РИА в «Нечто сегодня» так и получилось. Оглядываясь назад, интересно сопоставить подходы к теме:

http://www.colta.ru/articles/media/1466

http://www.aboutru.com/2013/12/piontkovsky-8/.

С Морозовым у нас, кстати, так уже не раз бывало: теоретизируешь, что власть должна была бы сделать «это», если у неё есть желание получить «то». Через какое-то время Александр бьет тревогу: не успев приступить к «этому» и «не приходя в сознание», «они» «то» как бы уже обрели. Ибо настолько хищны и зубасты, что им достаточно «щучьего веления». Ну, и воображения обладателя меткого пера, конечно.

Чтобы при описании информационно-идеологической экспансии Кремля за границу схема состоялась, Морозову приходится открыть «доселе невиданный феномен», и это не что иное, как чекизм-макиавеллизм.

Странно, но автор не замечает, что в трактовке уникального явления копирует стандартные подозрения патриотической общественности относительно методов «лондонско-вашингтонского обкома». Обком десятилетиями (если не веками) практикует в России последовательный цинизм по отношению к любым собственным идеологиям и ценностям, не воспринимая их всерьез в версии для русских и ставя здесь только одну цель – вредить и порабощать, для чего в умелых руках кураторов и агентов сгодятся какие-угодно концепты и формы риторики. Все то, что народная молва приписывает Западу, Морозов аккуратно, не расплескав ни капли, дарит Владимиру Владимировичу. Это не Запад в России, это наш нацлидер на Западе так себя ведёт, возвещает Александр радостную новость.

Если чей-то идеологический «макиавеллизм», а попросту банальная ценностная индифферентность на глазах сокрушают до того устойчивое политическое тело западной цивилизации, как об этом пишет Морозов, то, собственно, феномен состоит не в макиавеллизме, каковой, в общем-то, и прежде наблюдался в западных странах. (Даже в чекистском модусе.) Говорить тогда надо о том, что случилось с Западом в последние времена, и при каких обстоятельствах был подхвачен СПИД, лишающий евроатлантический мир иммунитета против вполне обычной заразы. Но Александр совсем не об этом.

Пионтковский же не склонен поддерживать легенду о победной поступи нового чекизма в Европе и Америке. Зато он заряжает свой текст излишним пафосом, затрудняющим понимание, что он хочет сказать: то ли, что всё плохо (планы путинизма проваливаются, империи больше не будет), то ли что всё хорошо (планы путинизма проваливаются, империи больше не будет). Ухитряясь совместить, а тогда уж и навязать читателю взаимоисключающие оценочные суждения, он аннигилирует смысл своего монолога, незаметно прибывая, таким образом, приблизительно в тот самый пункт, откуда никак не может отправиться индифферентная действующая власть.

Да мы, в общем-то и все здесь находимся. С разницей не больше, чем в полшажка.
Br

Либеральный ваххабизм

У людей, которые провозглашают:

«главные ценности - общечеловеческие, а деление на свой/чужой безнравственно, в том числе и деление по вере»,

– есть одна интересная особенность. В подавляющем большинстве случаев немедленно вслед за радикальным исповеданием «общечеловечности», у них запускается навязчивое применение системы опознавания «свой/чужой» к идентификации всех, кто попадается по курсу. Выясняется, что «чужих» пруд пруди, на что им строго указывается, дабы изошли куда подальше. Нелогичность подобного поведения нисколько не смущает воинственных «общечеловеков».

Они способны заявить: ««Свой/чужой и деление по вере - это естественно/ в нецивилизованных условиях», тут же записать в «нецивилизованные» три четверти наличных человеческих индивидов и не моргнуть глазом.

Враги «общечеловечности» обитают всюду. Библия и Коран тождественны – в «общечеловеческой» теории, которая не удосуживается толком заглянуть ни туда, ни туда. Кто оказывается во врагах? Те, кто их все-таки хотя бы иногда открывает. Враги фактом своего существования посягают на «кока-кольную» идентичность агрессивно простого человека (самим собой сведенного к чему-то максимально поверхностному, озлобленно свободного от всего, что «усложняет»).

«Общечеловечность» – жуткая штука. По сути-то она всегда немного «недочеловечность».
Br

На полях «смыслократии», ч. 1

Почему, как сетует Холмогоров, не востребована «смыслократия»? Потому, что между «смыслом» и «кратосом» обнаружилась смысловая дыра. Они оказались внутренне несовместимыми. Предложенная версия смысла сама по себе, кратос доходит до всего сам. Если они не соединены в теории, не следует ждать их скорой встречи в реальности.

Холмогоров пишет:

«казалось, что постсоветская Россия в 90-е лишь в тяжелом нокдауне, но по своей сути фундаментально здорова. Есть мудрые чекисты, чудо-богатыри воины, боеспособные ракеты, атомные институты, лишь замершие в ожидании настоящего управленца заводы и т.д. Стоит придать всей этой временно офонаревшей от ельцинизма махине смысл и цель, стоит лишь разогнать "правозащитную" мразоту и олигархическое ворье и все зашевелится. <…> Выяснилось, что никакого поверхностного обморока не было. Была тяжелая болезнь, которая глубочайше разъела человеческий материал и социальную ткань.»

Читаем этот и другие пассажи названного автора и, фактически, видим вот что: власть, которая до того рассматривалась само собой разумеющейся данностью, ушла под знак вопроса. Она неожиданно обнаружилась в поле зрения как «самостоятельная величина» и тут же предстала как основная задача, как проект, наиболее трудный в осуществлении из всех проектов. Кого-то это удивляет. А кому-то кажется чудом даже та степень её видимости, которая ещё сохранилась в России. Например, так кажется Суркову с его божественной шуткой о чудесном ниспослании родине спасительного «счастья дуплетом».

В итоге выясняется: если что-то серьезно предпринимать, то начинать надо с власти – не со смысла, который вне её. Занимаясь смыслократией, надлежит в первую очередь придать смысл власти как таковой – и лишь уже затем ждать, когда власть сумеет придать смысл тому смыслу, который стоит в очереди на реализацию.

Прежняя гипотеза в изложении Холмогорова была следующей. Есть власть, здоровое безголовое богатырское тело. К ней по ошибке приставлен какой-то «неправильный» смысл. Но он не прижился и это хорошо. Можно подумать о том, чтобы оторвать его и приделать правильный. Тогда будет совсем замечательно.

Проблема в том, что безголовые богатырские тела быстро портятся. И видимость головы тоже не спасает.

Проблема в том, что в случае с властью не голова приделывается к телу, а тело к голове. Власть и голова – не инородные сущности: они тождественны. Власть – это идея власти, а не аппарат власти, который левые склонны отождествлять с властью, даже тогда, когда формально исповедуют консервативные взгляды.

Временно безголовое тело власти зажило собственной жизнью червей и личинок и совсем не расположено вернуться назад. Власти нет. Её предстоит создавать из ничего – как в старое доброе время.

Однако это не повод отклониться от смыслократии, это повод отказаться от смыслов, отклоняющих кратию. То, что говорилось о «либеральных брахманах», в ещё большей степени касается консервативных. Голове, неспособной придать смысл телу, место не на плечах, а в корзине. Супермаркета.

Часть 2.
Br

О поэзии Максима Калашникова

Читаю риторические вопросы М. Калашникова:

«Что будет производить освобожденный от пут государства капитал в «переучрежденной» нацдемами (и каспаровцами) «русской России»? Автомобили? Не смешите меня – они не выдержат конкуренции с западными и даже китайскими. Электронику? В судо- и авиастроении наши ниши потеряны, соревноваться с китайцами, корейцами, бразильцами мы в открытой ВТО-номике не сумеем.»

Но эти вопросы – «что будет производить» и «с кем соревноваться» – сохраняются без ответа и в рамках проповедуемой Калашниковым «русско-социалистической» концепции. Что играет в ней роль стимула для производства? Рынок, искусственно локализованный, огражденный от мирового, – не стимул (если речь идёт о высокотехнологической продукции). Площадки для конкуренции, то есть соревнования, на таком локально-ограниченном рынке нет (это нерентабельно). Ответ, который подразумевается у Калашникова, заключается в следующем: а вот мы и будем стимулом всего, что движется – мы, «опричники». Но этот ответ также неубедителен вследствие заведомой ущербности, заложенной в основу опричного понимания самих себя.

Collapse )