Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Br

Узник себя

Это, наверно, очень плохо, что писателя оценивают как «солдата». Чем засвидетельствовано, что о человеке нечего сказать как о писателе – катастрофа состоит в том, что даже «друг» не сумел посмертно отреагировать на творчество «социально близкого» литератора адекватным образом. Ведь автор художественных текстов – вызыватель и заклинатель образов. Говорить о нём – значит упоминать образы, созданные им. А их нет в «речи друга». Образы остались чужды. Друг забыл над гробом, что интересного написал писатель.

Collapse )
Buy for 600 tokens
Мы описываем нечто, какую-то диковинную штучку или что? Оно вот такое и разэдакое, а, кстати, где? Где оно лежит? Это такая утопия? Да, очень интересно изложена метафизика некоего государства, которое я называю правым. Ну и что? Приблизилось ли оно этим описанием к воплощению в реальность?…
Br

Культура и бухгалтерия

Культура сама по себе есть «культивирование себя». То есть продолжающееся и восходящее отношение жизненного субъекта к самому себе: хранение-себя-как-себя-преодолевающего во времени, селекция себя, само-утверждение-в-высшем. Культуру не хранят. Культура хранит. Она и есть: самосохранение – в высшей степени . Культура длит себя, будучи собой, «невольно», на автомате. Это цепь, которая не прерывается. Но как только начинается разговор «за сохранение культуры» – это признак того, что звенья распались, цепь прервана, культуры уже нет. И весь предмет сводится к следующему: как бы так её поудачнее погребсти, забальзамировать останки и извлечь из них «пользу». С наибольшим рвением гребут и бальзамируют, выступая от имени чучела и борясь «за сохранение», личности, от культуры вполне избавленные. «Бухгалтера» по культурному ведомству, которые совершенно некультурно лезут к вам в кошелек или в душу. Прилагательное «русский» лишь вдвойне усугубляет фальшивое и лицемерное положение бдительного чего-то там «защитника» (заодно ещё и такой же ускользающей «русскости»).

Да, можно рассматривать «культуру» цифровым образом: как не хранящее начало, но предмет хранения («знаний», то есть файлов). Но тогда это сподручнее называть «цивилизацией». И это – да, нечто, поддающееся инвентаризации, каталогизации, оцифровке, копированию и тиражированию (последнее и подразумевается во всяком целеуказании «хранения»). Как и любое прикладное «знание», рассчитанное на утилитарное применение. А вот в каком смысле может быть предметом «накопленного хранения» знание Платона или знание Достоевского? «Хранить» того и другого, «храня культуру» – это что сегодня значит? Сохранение томиков? Или текстов на флэшках в несгораемых сейфах? Что может сделать с этим бухгалтерия от культуры, даже и возведенная в ранг министерства с полномочиями и бюджетом?
Br

О чём грустит Штирлиц

Как-то это симптоматично, что Кобзон, человек, объединявший силовиков, бандитов, «творческую интеллигенцию» и множество прочих ипостасей «народа», всеобщий авторитет, звучавший отзывчиво для всех, ушел в тот день, когда его политический близнец, «политический Кобзон», впервые так явственно развенчал себя на царстве, сделал первый ощутимый шажок по ступенькам, ведущим вниз с трона. Синтез – нет, не национальный – нет, не синтез, склейка/спайка – разрушается на глазах. Недолго уже остаётся.

Ну конечно, мы все росли на нём, на воспетом им Штирлице, тогда как кто-то из молодых поколений рос на его дублёре, мастере разговорного жанра. Мы не можем его не любить: слишком много для нас всех значит чекист в мундире эсэсовца, тоскующий по далекой Руси (о чём писал когда-то). Страна застряла в этом образе, болтаясь между двумя его полюсами, второй из которых, не менее ей желанный и возбуждающий – эсэсовец в мундире чекиста.

И Штирлиц, и Кобзон указуют место встречи, которое никак не изменить. Место встречи диаметральных противоположностей, знак того, насколько здесь они у нас легки на взаимопереходы и инверсии. Близки, как соседние номера в телефонной книге кумира. Внешность, форма, мундир – условность. А сущность, как её мыслят в России, далека, чиста и неуловима.

Насколько хороша идиллия лесов и озер, журавлиных, а не товарищеских стай… Но тянет к товарищеским. В осознании этого непреодолимого влечения – та самая философическая грусть. «Штирлиц» – меланхоличный визионер сцены, на которой мельтешат чертовски обаятельные, узнаваемые, истинно народные мудаки герои: Мюллер, Шелленберг и т. д. Смотрит на неё, пригорюнившись, в лесу на траве, зависнув между мирами, и думает. Работа у них такая. Работа у нас такая. Зачем-то. Пора ехать. Куда? Туда.

Ну вот чего поэтом был Сергей Михалков, который легко мог сбацать гимн какой-угодно версии государства? Да ничего. Пустоты. Или Проханов – ему кажется, что он соловей тысячелетней российской державы в многообразии её проявлений. А на самом деле – каждый раз – соловей мельтешения очередных мудаков на сцене. Запутался он в «проявлениях». И никакого тебе леса, вот что плохо, вот о чём грустит Штирлиц. Одни деревья. Да и те дубы. В пространстве между ними что-то слышится. Поющая пустота.
Br

Размечтался

Попало вот на глаза. Лимонов пишет:

«У меня программа есть. Вкратце: в интересах подавляющего большинства населения я проведу тотальный пересмотр итогов приватизации. Устраню (вышлю из страны) крупных собственников. Национализирую, экспроприирую и просто отберу. Сверх-богатые вампиры будут обезврежены. Мелкий бизнес, - да, средний - да, национальный предприниматель, да, но всё в интересах народного большинства. Будем потакать народу. Чтобы ему, наконец, жилось хорошо. И чтобы заслужить доброе имя в веках».

Восхитительно неумная программа у революционного литератора: «Будем потакать народу, чтобы ему, наконец, жилось хорошо». Еще одному благодетелю неймётся – только что ссылался на текст о Каддафи весны 2011-го, уместно вспомнить о нём еще раз.

«Народное большинство», когда оно становится предметом вожделения, оборачивается «маленьким человеком», культивируемым и возведённым на пьедестал, где ему совершенно нечего делать. Не имею ничего против оного, пока он на своём привычном месте, но понять, почему писатель жаждет ему «потакать», невозможно. Ну, попробуй попотакать в книгах, чтобы их тираж раскупался миллионами. Не получается? Самому не интересно попсу строчить? А в политике/экономике стеснения излишни, при переходе в эти сферы желание творить дурь уже не покидает.

Тем более непостижимо, почему речи, в которых провозглашаются подобные цели, в собственных глазах автора заслуживают наименования «проповедей».
Br

Куда тянется глобальная сеть

Периодически не только Владимиру Путину, но и мне приходится писать разные умные слова на тему «куда тянется сеть»:

http://rightview.livejournal.com/16599.html

http://rightview.livejournal.com/34890.html

http://rightview.livejournal.com/51448.html

И вот это как раз тот случай, когда, в ожидании мудрых мыслей ВВП на заданную тему, снова чувствуется искушение легонько постучаться в дверь утопического будущего:

«Третья мировая война это война между онлайном и оффлайном. Когда наступит новый мир и как он будет выглядеть не известно. Знаю, что наступит он в тот самый момент, когда добившейся всего в этой жизни отец, скажет своему сыну следующее:

- Что тебе не хватает в жизни, сынок? У тебя есть все: раскрученный аккаунт, приличное количество уникальных посетителей, из рейтинга ты не вылезаешь... Ответь нам с мамой, чего еще тебе в жизни надо?»

Вполне сошло бы за эпиграф к завтрашнему (или уже сегодняшнему) путинскому тексту.

Collapse )