Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Br

Критика власти в этом журнале

С учетом того, что средний читатель приходит куда-либо уже заранее всё зная, в частности, легко обсуждает содержание текстов, не открывая их, считаю необходимым отдельно предварительно оговорить: критика конкретных «властей» в этом журнале проводится с нелиберальных позиций.

Collapse )
promo rightview february 3, 14:47 81
Buy for 600 tokens
Проблема придворной политологии в том, что она не знает никаких «элит» – в её поле зрения попадают придворные и только придворные. Под «элитной конкуренцией» на эзоповом дворцовом языке разумеется самозабвенная борьба придворных клик, которая может продолжаться до скончания веков – иначе…
Br

Волшебная сила искусства

Что общего у современной политики и современного искусства? Растущий разрыв ценности и цены.

На new-шедевр смотришь и понимаешь, что понимать тут просто нечего, надо сразу двигаться к ценнику, который превосходит воображение в ещё большей степени. Ценность – ноль, в ценнике, говоря условно, много нулей: безотказная эстетика. Заявленный антибуржуазно-культурный мир прекрасного посредством неуловимой манипуляции превращается в уродливую культю буржуазного антимира. С политикой аналогичные метаморфозы – думаешь, читая свежие сообщения об очередной отставке Суркова. Всё-таки отвалилась эта часть державного тела, подвергнутая эстетизации/ампутации. Её стараются пришить назад, но она совсем неживая. Уже не держится.

Collapse )
Br

Тудыть

Когда сей мир покинул, увлеченный своими восставшими клетками, известный бунтарь, освободитель, друг мятежных личностей и народов Уго Чавес, его московский товарищ и брат, славный аналогичными наклонностями, воззвал присвоить имя команданте одной из столичных улиц. Я говорю, как нетрудно догадаться, об Игоре Ивановиче Сечине, о ком же еще?

И вот сейчас уходит, тоже медленно и грустно, хотя пока частично в добром здравии – не из жизни, из политики – ещё один бунтарь и освободитель, приросший к своему президентскому стулу. Он с другого, африканского континента, еще менее чуждого горячему сердцу Игоря Ивановича. Что же из этого следует? На какие топонимические порывы вдохновит главного российского нефтяника драма, разворачивающаяся в отнюдь не столь далеком, как кому-то напрасно кажется, Зимбабве?

Полагаю, повод достоин увековечивания – установкой где-нибудь поцентральнее, ближе к Кремлю, в поле зрения ВВП, статуи легендарного черного лидера. Думаю, в позе, примерно, напоминающей любезные россиянам скульптуры вождей. То есть с рукой и перстом, решительно указующими куда-то «Туда!» – подальше в пространство. А на постаменте должно быть начертано что-то вроде: от верных единомышленников и ближайших последователей.

Все-таки, Мугабе – не Чавес. Монументальнее. Долго сидел. И цвет у него идеальный – ни дать, ни взять Urals. Потому заслуживает не улицы на куличках, но монумента на самом видном месте. Впрочем, Игорю Ивановичу, конечно, виднее.
Br

Время отмен

Смутное время, в которое мы попали – это даже не пресловутое «время перемен». Это уже время отмен. «Погоди выполнять – отменят» – как универсальная установка: не надо ничего делать, всё равно завтра будем делать прямо противоположное. Минимизировались сроки от принятия идеи или решения до их упразднения с поворотом в обратную сторону. Напоминает конвульсии.

Вот только что упоминавшийся Сечин, триумфатор конца 2016 г. На пике славы его сливают с оглашением прослушки в суде, можно сказать вытаскивают голого за колбасу на общую потеху. Он думал, что всех сделал, и в этот момент принялись за него. Владимирвладимирович решил, что его тоже нужно сдать немножко, как прежде сдал Улюкаева – для равновесия. Всё идет к тому, что процесс Сечин проиграет, неуклюже сварганенная им спецоперация будет признана провальной и бессмысленной. И не потому, что она на самом деле такая – хотя какая же она ещё? – а просто потому что. Так надо. Операция не только бессмысленная, но и согласованная сверху, но! Кремлёвский дух противоречия велит Сечину проиграть, огрести публично оплеуху и сидеть какое-то время не высовываясь. Время отмен.

А вот власть креативит, как бы ей поаккуратнее справить столетие революции, чтобы отвернуть народ от вредных мыслей. И некого-то ей выпустить, кроме крымской дурашки, которая учиняет потешный балаганчик со святым Николаем и святотатцем Учителем. Остроумная, казалось бы, подмена – редукция мирового конфликта 1917 г. к визгливой склоке прокурорши с режиссером. Выкрутились, уронили планку, отбили желание? Да, но сам факт масштабных провластных шествий с портретами Николая и слоганами о защите царя от «Матильды» провоцирует... грусть. Если это – прошедший через горнило столетней рефлексии контраргумент власти разным дестабилизаторам в годовщину крупнейшей русской катастрофы, то лучше было бы сидеть дома или в кабинетах, еще немного книжки с интернетом почитать, лоб поморщить, диссертацию подправить. Беспомощная реплика в исторической дискуссии, ничего иного не скажешь. Ну, помахали словно мишенями, портретами мученика, и что кому-то доказали? Как будто сто лет назад были в дефиците портреты царские или носили их недостаточно горделиво, а вот теперь осознали и возместили упущенное, дав тем самым обстоятельный ответ на вызовы истории. Сказали себе решительно: больше мы на эти грабли не наступим – и давай гордо задирать их над головой… «Ничего не поняли и ничему не научились» – так, кажется, говорят в подобных случаях.

Санкционированной истерикой с «Матильдой» выставили Николая лицом консервативного фронта против «потрясений». Ну разве это само по себе не подвох и диверсия? Но ассоциации потянули за собой ещё более интересную смысловую нагрузку. Ведь Николай-страстотерпец, как и следовало ожидать, опять проиграл! Фильм успешно стартовал на волнах мощной рекламной кампании, он заявлен в сотнях кинотеатров, а его самые рьяные оппоненты в нужный момент прикусили языки и даже более того, бросились сдавать друг друга – вспомним лидера «Христианского государства», согнутого омоновцами перед камерами по сигналу всё той же милой барышни. Бедный Ники, его снова предали, и снова как тогда – из самых лучших побуждений, из заботы о нём же и его семье. Но искуственно осовремененная история еще и бросает тень на действующих правителей России, которые зачем-то полезли консервативно отождествляться с царем-мучеником и, как выяснилось в итоге, поднялись на сцену только для того, чтобы при максимуме софитов сдать его. То есть себя. Показав заодно, как у них всё безумно, хлипко и сиюминутно, не рефлексивно, а рефлекторно, зато из глубины неосознанно выпирает инвариантно-самоубийственное. Вот и вся цена «консерватизьму», который они усердно изображают последние несколько лет – трухлявому, марионеточно-пустому и глупому.

Переходим к губернаторам… (продолжение )
Br

Таланты и законники

Продолжая тему: ну, конечно, «упоминание рядом с именем Серебренникова имён Кехмана-Мединского режет слух». Но мы тут не о мере таланта говорим – о направлении. Сказанное не исключает высокой оценки таланта видного режиссера.

Тем не менее, на Серебренникова нападают не как на «вообще талант». Вообще «таланты» у нас мало кого интересуют. Проблема в заказчиках. Ренессанс сделан талантом, расточенным в воздухе – которым заказчики дышали наряду с художниками и были столь же гениальны, хотя и по-своему. Я писал об этом, например, здесь. Нынешние заказчики другие. Дегенеративны именно они. Но они и формируют запрос, под который подстраиваются художники. Так вот, было бы ошибкой думать, что критерий востребованности – собственно, талант. Можно пройти по галереям современного искусства (а у нас что ни экс-бандит, то «современный галерист») и убедиться в этом. Дегенеративная конъюнктурность и связанная с ней капитализация только и имеют значение.

Таланты талантливо вписываются в нарисованный круг. Серебренников свой в круге первом, которому другой круг, в целом такой же равнозначный и такой же пустой, грозит уже и на «эстетическом фронте» в порядке тотального политического прессинга и антагонизма. Но это всё – круги на воде народных пожеланий, попсы, массовой культурной необремененности. Круги условны. В одном тяготеют к изворотливости, в другом к извращенности, там и там преобладает навязанная снизу унылая рутина. К модернизму в собственном и первичном, а не в потасканном до неузнаваемости значении слова – т. е. к принципу развития – ни то, ни другое не имеет отношения. Ежели не токмо плюёшь в воду, но и разглядываешь, как последствия расходятся по поверхности, ты, конечно, не бездельник, однако не надо впадать в преувеличение и думать, что, предаваясь столь славному занятию, тем самым ещё и создаешь что-то новое.
Br

Лицо времени. Имидж, жажда и рамка.

В Риме в палаццо Кафарелли на Капитолии выставляется тот самый автопортрет Леонардо да Винчи, привезли из Турина до 3 августа. По такому случаю не мог не нанести визит. Хорошими фотографиями не похвастаюсь, тем более, что тут фотографировать? К оригиналу знаменитого рисунка, который так растиражирован, приближаешься с почтением и видишь бледную копию высокопрофессиональных репродукций. Шутка.

Рисунок на самом деле очень небольшой, 33 на 21 сантиметр, состояние бумаги по прошествии 500 лет вполне понятное. Но это не умаляет в нём качество оригинала, вызывающее ожидания, которые отличаются от требований к копии. Оригинал – духовен. Это что-то очень хрупкое, и одновременно жесткое, нечеткое и передающее ясность смысла.

Collapse )
Br

Искусство дня победы - 2

Лицо праздника победы меняется по мере того, как уходят ветераны. Раньше этот день был в первую очередь их днем. Более молодые поколения, как кажется, в какой-то мере почтительно сторонились. А сейчас это день победы всех, кто считает, что победа – это, вообще, хорошо и их очень много всех возрастов. Кого победили, не суть важно, это не «победа над фашизмом», как прежде, это «просто» победа. Та победа, которая была когда-то, остаётся поводом. Она празднуется, но в первую очередь отмечается победное настроение вообще, подтверждая тенденцию, о которой говорилось год назад: «русские перешли в разряд наступающих», стали более правыми. Значительно меньше чувствуется культ великого страдания, элементы которого десятилетиями преобладали в восприятии войны, зримо олицетворенные несчастными фигурами полунищих дедушек и бабушек. Как это ни цинично звучит, сегодня они уже не доминируют в картинке и не мешают грустными мыслями жизнерадостному культу победы, приобретающему самостоятельное значение. Пять лет назад я писал, что мы плохо умеем праздновать этот день. С тех пор в головах кое-что сдвинулось в некоем направлении, вкусы эволюционируют. В сравнении с советскими социалистическими временами страна сейчас более православная, но, пожалуй, менее христианская.
Br

Декораторы

Тенденция последнего времени. Люди не говорят: это хорошо или это, по таким-то причинам, плохо, всё чаще приходится слышать, как они заявляют: это «соответствует нашей цивилизационной идентичности», а вот то – нет, и потому то – плохо (или в обратном случае хорошо). Постулируемая ими «идентичность» недалеко ушла от «обычая», с той только разницей, что это такой обычай, в следовании которому усматривается смысл существования. Ожидаемо утверждается, даже, что и существования вне этого обычая нет.

У сторонников названной доктрины вполне закономерно идут в ход довольно специфические образные выражения: нюансы «идентичности», понятой таким образом, надо, говорят они, «чуять под собой». Чуешь? Чую. А чем? Вот этим самым и чую. Что под собой, тем и. Характерный выбор органа для восприятия родины. Многие сейчас его предпочитают.

Всё это, разумеется, махровый постмодернизм, манипулирующий историческим материалом. Он же релятивизм, постановляющий: нет истины, есть истины. Ценностное суждение подменяется этно-историческим тезисом. Последний по-хорошему должен вызывать академическую дискуссию, но на нем, как когда-то на фундаменте марксистско-ленинского «знания» предлагают переучредить государство и общество. «Истина» берется из сферы, в которой истины подвергаются критике и сомнению, то есть оттуда, где её по определению в готовом виде нет. Значит, придется воздействовать на сознание чем-то более увесистым, чем просто истина, для того, чтобы она сыграла, как ожидается, организующую и направляющую роль. А тогда зачем она вообще нужна? И не становится ли ее роль просто декоративной?

Что именно в истории народа следует относить к «идентичности», а что отбрасывать как «акцидентнальное», «наносное», «чуждое», решают авторы концепта. Выбор если не академичен, то произволен: «на свой вкус», в чем себе признаться, однако, не хватает духовной породы – в рассуждениях о цивилизациях часто недостает культуры.

Фактически выбор, о котором речь, опирается на неосознаваемые ценностные суждения – на ценностные суждения, которые не идентифицируются как таковые и облекаются в иллюзорную форму научно-эмпирического знания. Перед нами типовая левая склонность к самоотрицанию, к избеганию себя, к неведению собственной сущности и своих истоков. На пути, который ею обозначен, со временем всё становится лишь декорацией. Или химерой.