rightview (rightview) wrote,
rightview
rightview

Categories:

Консервативная культурная контрреволюция


Текст
А. Морозова в «Русском Журнале», очень полезный и интересный в плане инвентаризации того, «где мы и куда идём», продолжает серию статей там же о «кризисе охранительства».  

 

Начало и продолжение логично друг с другом связаны. «Охранительство», по мнению авторов «РЖ», приказало долго жить, главным образом, не справившись с предательским удвоением охраняемого, выходящим за рамки инструкций. Оно и раньше-то влачило «школьное» существование, заверяет Иван Давыдов, ну а едва лишь предмет заметно усложнился,  пришлось-де  распрощаться с мечтой о переходе в старшие классы и снова остаться на второй год, который на самом-то деле не второй, а «вечно 2007-й» (идея-фикс Артема Акопяна).

 

Таковы охранители. Поставив жирную точку у них на лбу, редакция «РЖ» ищет, что делать дальше. Ну их, этих путинцев, которые совсем «охранели», ну его, этого Путина, который если и движется, то на «калине» или «путинолете», причем вопрос откуда куда не имеет смысла, главное что «по России», как говорит Павловский на «Эхе Москвы». Давайте-ка присмотримся к этому Медведеву, поосваиваем вместе с ним какие-нибудь куда-нибудь ведущие проторенные тропы.   

В годовщину памятного президентского текста про модернизацию вперед  смотрящим выдвигается А. Морозов. И видит он следующее:  у Путина ничего путного не получилось, «путинское большинство», канонизированное Г. Павловским, распадается, Медведев не вполне понятен, но несомненно, что он поддерживает разворот к большей публичности в сравнении с предшественником, а это само по себе есть благо. 


Два ключевых высказывания автора, образующие ось, на которой держится весь текст, включающий множество острых, интересных и метких замечаний, формулируются так:

«Путинское большинство» строилось на «негативе», оно было «контрреволюционным».

 

«Если Медведев и его люди рассчитывают создать реальную модернизационную динамику за счет фундаментальных изменений в публичном пространстве, то этот расчет – верен»

 

Первое высказывание есть «посыл», второе – программа действий, им обусловленная. У породистых российских либеральных интеллектуалов с их как правило левым духовным происхождением назвать что-то контрреволюционным значит вынести высшую меру порицания, попытаться приговорить к наихудшему, которое дальше прямо-таки с революционной сознательностью обязано «случиться само». А тем не менее, приговорить-то приговорили, но объяснение распада «большинства» хотелось бы получить более ясное. Утверждается, что оно не выдержало тандемизации. Почему? Интересно, что сам-то Павловский, как мне не раз приходилось напоминать, в текстах начала 2000-х именовал это большинство революционным. Такая интерпретация снабжает «большинство» внутренней центробежной энергией распада; находясь в её рамках, легче ответить на вопрос, почему оно «распалось», если его действительно постигла злая участь.     

Если «путинское большинство» было «революционным», что значит: как и всякое таковое, виртуально сплоченным слегка бандитскими надеждами «справедливее» перераспределить распределенное в 90-е, то описание проблем нынешней российской реальности выглядит иначе, и путь к выходу из тупика в цивилизованное будущее может оказаться в направлении, противоположном в сравнении с первой версией.

 

Согласно точке зрения, альтернативной той, которую выбирает за основу А. Морозов, путинское общество надлежит рассматривать как «революционное», нацеленное на «справедливое» перераспределение активов вместо производства, но неудовлетворенное в своих аппетитах, а всё происходившее в двухтысячных – как перманентную революцию, начатую ещё в 90-х, растянутую до безобразия и не завершенную контрреволюцией (в каковой,  собственно, и заключалось нереализованное путинское предназначение), а потому всем уже мучительно надоевшую. Несмотря на то, что с конца 90-х работодатели испытывали всё более острый дефицит в кадрах, «большинство имени Глеба Павловского», как я назвал его вот здесь, отклонило перспективу интегрироваться в экономику и, делая над собой усилие, учиться работать при капитализме. Вместо того, оно начало метаться в поисках причитающейся «своей доли», гарантом получения которой (т. е. справедливости, а не конституции) с подачи своих имиджмейкеров незаметно для себя подрядился выступать Владимир Владимирович.

 

Эту народную долю надлежало урвать всеми революционными правдами и неправдами. Но прежде всего следовало разобраться с теми, кто назойливо предлагал другой путь к успеху. Бизнес, дерзавший указывать гражданам на место, конкретно, рабочее, в свою очередь, поставили на место, а точнее, посадили на него, и оно оказалось недалеко от скамьи подсудимых. Замочи Ходора, нагни работодателя:  вот так, примерно, зазвучал на родных просторах боевой клич «восставшего» большинства.

 

Между прочим, наиболее радикальными инструментами в руках недовольных, носителями продолжающейся, и несть ей конца, революционной стихии, настоящими карьерными лифтами из ничего ко всему, стали органы внутренних дел,  хорошо нам знакомые в этом же качестве по революционному обществу 20-х – 30-х годов. И если повсеместно «исполнительные структуры… стали неуправляемыми, коммерциализировались и превратились в … бизнес за счет граждан», как говорит Павловский в интервью «Независимой газете», предлагая повестку дня Медведеву, то ведь это абсолютно нормальная, предсказуемая реакция со стороны по сути правых институтов, попавших в атмосферу левого мэйнстрима. Институты в ней вырождаются (подробнее про это  здесь).  

 

Здоровая интуиция Путина не позволила ему зайти по лихой дорожке слишком далеко. Он не поддержал безбрежности надежд и не оправдал полноты ожиданий. В конечном счете, именно поэтому «большинство» начало распадаться. И каждый раз теперь, когда Путин снова начинает отчитываться о проделанной работе как о том, что он опять сделал для «простого народа», он поступает так напрасно, потому что бередит рану. У народа, который сделали левым, который узрел перед собой власть, распинающуюся в самоотчете перед «простыми людьми», «сносит башню», ему всё – мало. Так революции, латентно совершившиеся сначала внутри самосознания правящего класса в форме левой самоинтерпретации власти, переходят в активную самоубийственную фазу.

 

Внимая ВВП, выступающему с отчетом,  граждане вспоминают больше о том, чего он не сделал, что он им недоразжевав недоположил в их обиженно-недовольно скривленный рот и кривятся ещё трагичнее. А если модернизация есть экономическая система, в рамках которой эти революционные потребители должны в гораздо большей мере напрягаться сами, разучившись (лет на 20) резонерствовать про справедливость-несправедливость этого, про правильность-неправильность работы «на дядю», праведность-неправедность того, что кто-то шикует, пока тебе лень работать, – а ведь модернизация состоит именно в этой готовности человека мобилизоваться и работать намного больше, в этой потогонной самодисциплине, вспомним, к примеру, Англию 1800-х гг.; Медведев провозгласил очень опасный лозунг! – то как достичь постепенного развертывания системы, воплощающей этот лозунг с этими людьми без сильной, очень сильной государственной власти? Искусственно насаждаемую «псевдомодернизацию» сверху оставим в стороне, я сейчас не о ней, но сильное государство – условие модернизации в любой её реальной форме.   

 

Самое время перейти к теме публичного пространства. А. Морозов говорит о публичности как средстве, считая заведомо позитивным то, к чему приведет её расширение, но не вдаваясь в обсуждение целей (вероятно, автор предполагает детально заняться ими в следующих статьях цикла). А что, если стоит осторожнее подойти к выводу о значении публичности, пока с исчерпывающей ясностью не осознаны и не проговорены цели?  

 

В России нет государственной власти, она подменена, как сказано у автора, «властью денег» и, хотелось бы добавить, насилием революционной экспроприации. Именно таков  первичный факт, характеризующий состояние нашего (пост)революционного общества. Революционная власть и государственная противоположны друг другу. Первая опирается на «право» захвата, каковым является «право» непрекращенной холодной гражданской войны. Что прибавит публичность к данному положению вещей? У нас люди воруют в том числе потому, что прочитали в газетах (увидели в телесериалах про «ментовские войны»), что все воруют, и что любая собственность всё равно украдена (у народа), так что переукрасть её, экспроприировав у экспроприаторов, – дело рабоче-крестьянской гордости, доблести и чести.

 

Таким образом, хочу я сказать, не любая публичность способствует  водворению порядка. Публичность не самоцель, хотя и путь к цели. Как уж тут не вспомнить, что один раз мы создали динамику «за счет фундаментальных изменений в публичном пространстве», но она почему-то не оказалась «модернизационной». Если средство работает по-разному, не пообсуждать ли цели с удвоенным вниманием, воздерживаясь от наполеоновского «ввяжемся в бой, а там посмотрим»? Конечно, для обсуждения целей также нужна определенная публичность. Однако, обратимся к классическим примерам: в лучшие времена римской республики не всё, что обсуждалось в сенате, забалтывалось на форуме. Сама республика изначально была делом немногих – консервативного аристократического меньшинства, институализированного как сословие национальной элиты и диктовавшего свои ценности обществу (формируя вокруг себя круг единомышленников, позднее получивших название «оптиматов», достаточно широкий, согласно характеристике Цицерона, которую я цитировал в одной ранней статье). Республика была учреждена в сенате, на форуме она скончалась. 

 

Публичность, введенная в 1989 г., равно как и свобода, наступившая чуть позже, очень быстро привела к тому, что мы не узнали самих себя. «Озверевший» бандитствующий народ начала 90-х и «самый читающий» народ середины 80-х   состоял из одних и тех же людей. Слишком быстрая капитуляция культуры в головах «самого читающего» наводит на размышления, те ли книги он читал, и если учесть лево-революционный тренд в их выборе и истолковании, который навязывался тотально, всё встаёт на свои места (или, точнее, готовится упасть оттуда). Публичность и свобода требуют политической культуры и просто (так и хочется сказать: консервативной) культуры, а вот пример короткой дискуссии на тему, много ли этого добра у нас сейчас. На мой взгляд, увы, тенденция к одичанию налицо. Допущенной в России публичности стало лишь чуть-чуть больше, но она, особенно в её интернет-версии, уже сейчас гниёт, цветет и не очень хорошо пахнет.  

 

Можно сослаться на застойность вод и ограниченность движения, но пример 90-х не подтверждает эту гипотезу. И если назначение публичности в том, чтобы стимулировать политическую активность народа как условие его экономической активности, то, пожалуй, может случиться иначе. Тезис «политика  – грязное дело», креативно проиллюстрированный отечественными умельцами, взывает к аполитичности. Загрязнение публичного пространства, производимое энтузиастами, которые наконец-то смогли оторваться от стенок лифтов и выйти на достойный себя уровень и широкий простор, превращая общество в большой писсуар, угрожает свести на нет все благородные замыслы апологетов публичности. 

 

Так уж всегда бывало, что к большей публичности инстинктивно тянутся сторонники революций, что, правда, не мешает им ограничивать её сферу в случае успеха. Но если диагноз таков, что от добра добра искать не приходится,  а именно, общество и «большинство» – уже «революционные», то инструменты и сценарии излечения надо доставать из другого «ящика стола», куда мы заглядываем реже, чем стоило бы. Клин выбивают клином, но одна революция лишь продолжает и углубляет другую. Произойдет в нашей чудесной стране когда-нибудь хоть одна настоящая контрреволюция, каковых в Европе было не меньше, чем революций? Или… всё дальше, дальше, дальше? Вот в чём вопрос.

 

Некоторые думают, что революция – это два шага вперед, за которыми, как правило, следует шаг назад. Я же, вспоминая Гегеля, имею склонность полагать иначе. Революция – это отрицание, падение, распад. Восхождение на новый уровень развития осуществляется в ходе контрреволюционного «отрицания отрицания». Консервативная культурная контрреволюция: как-то вот так должно называться, очень контурно, то самое, что не будет нам лишним в интересах вправления мозгов.  

 

Прежде всякой «публичности» стране нужна культурная диктатура. Как насчет «просвещенного абсолютизма», создающего культурные традиции и цивилизационные навыки, благодаря которым публичность только и сможет состояться? Ничего подобного у нас в обозримом прошлом пока не было. Не пройдя толком этот этап, мы собрались ломиться в модернизационное будущее. Исходя из стиля преобладающих в стране мышления и речи – оно нам точно «обломится».   


Tags: Медведев, Павловский, Путин, Цицерон, контрреволюция, модернизация, оптиматы, путинское большинство
Subscribe
promo rightview february 3, 14:47 81
Buy for 600 tokens
Проблема придворной политологии в том, что она не знает никаких «элит» – в её поле зрения попадают придворные и только придворные. Под «элитной конкуренцией» на эзоповом дворцовом языке разумеется самозабвенная борьба придворных клик, которая может продолжаться до скончания веков – иначе…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments