rightview (rightview) wrote,
rightview
rightview

Categories:

Генезис знакомого явления

Ну не в граните ли это отлито:

«Я же указываю на то, что быть великим в глазах Бога - значит быть смиренным»?

Если стоит привлечь внимание к Холмогорову, изрекающему истины, то не только вследствие расхождения формы и содержания, каковое тут наблюдается и приобретает немного комический характер.

Когда Холмогоров заявляет:

«Претендовать на величие перед лицом Бога могут только йоги и идиоты. Людям здравомыслящим перед лицом Создателя приличествует смирение»,

– он произносит слова, которые содержат программный код, задающий нечто очень существенное в логике русской социальной жизни, причем, интересно, именно то, что национал-демократы традиционно ставят на вид своим оппонентам.

Эти слова дают краткое описание продолжающей действовать причины русского тяготения к социальной пассивности. Бог, который обладает свойством обращать величие в собственную противоположность, специально для своего избранного народа выступает одной из ипостасей этой причины. В предложенной религиозной концепции Бог раскрывается своим последователям как величественный принцип смирения, но не величия. Бог обладает величием, но учит смирению – тому, что он не есть. Величие остаётся принадлежащим только ему одному как его частная собственность (едва ли не первая частная собственность на «земле», она же на «небе»). У этой программной установки далеко идущие следствия, которые дают о себе знать в различных сферах существования.

Глядя на Холмогорова, следует отметить, что на самих проповедников божественного нормативного примата смирения над величием эта норма почти никогда не распространяется. Предписание смирения «перед лицом» и «от имени лица» – настолько исключительно важное занятие, что исторически допустимой оказывается любая степень агрессивной нескромности. Более того, она не только «допустима», но архетипически обязательна в рамках упомянутой конструкции, создающей универсальную модель.

Правило – смирение. Бог – исключение из (предписываемого сверху) правила. С этого «всё» и начинается. Власть, идеологически обусловленная, возводящая себя к религиозному культурному образцу, становится на всех уровнях принуждением к смирению и исключением из ею же самой предписываемых правил; однако покорность «перед лицом» стоящих выше в цепочке трансляции «правил» не только не исключается, но тщательно воспроизводится как неотъемлемый элемент архетипа. В итоге величие, оторванное от источника, самоидентифицируется как «величие во зле», «по определению» приобретает негативно-хаотический «сатанинский» характер или уходит в тень, пытаясь сформировать скрытую иерархию. Спектр социальных возможностей расщепляется между этими двумя полюсами.

Величие, деградировавшее в атрибут профанной и негативной социальности, дополнительно третируется Холмогоровым как способ «игры на публику». Если «русские должны надорваться и сдохнуть ради империи, но сдохнуть красиво, то это ничего общего не имеет со святостью и величием перед Богом», – пишет он. Оскверняющая публичность – ещё одно следствие, извлекаемое из недр разбираемой модели мысли. Для европейской античности – солнечной, залитой светом божественности – публичность служит признаком, подтверждающим высоту истины. Холмогоров представляет взгляд, который далеко уходит от этой традиции, но настаивает на своей причастности к ней*.

Возможна неантичная теория, согласно которой единственное, что можно максимально последовательно сделать ради Бога – это мученически умереть. Подобная теория превращает Бога в принцип смерти. Но как только мы вернем приоритеты в исходное состояние и признаем, что славная жизнь и божественная слава предполагают, а не отрицают, друг друга, так сразу публичность, она же социальность, прекратит исполнять функцию унижающего антипода сакрального, которой она наделяется у Холмогорова. И это, между прочим, приблизит и к исторической христианской традиции, где в рамках процедуры канонизации святость оценивается и подтверждается публичными институтами (в немалой степени с подачи именно «публики» в самом широком значении слова).

В той же самой мере, в какой не противоречат друг другу святость и публичность, вполне совместимы державное и непубличное. Решение, которое принимает внутри себя государственный человек – брать взятку или не брать, воровать (преследовать собственный частный интерес, находясь на госсслужбе) или не воровать (отстаивать интересы государства), – это совсем необязательно публичное решение. Но личностно-индивидуальное в новоевропейской культуре, получив автономность, как не раз подчеркивалось «классиками», продолжает индоевропейскую солярную традицию и претендует быть осью социального, а не дистанцироваться от него. (Очередная волна упадка социальности, диагностируемая на Западе с 60-х гг., сопадает с таким же кризисным состоянием «личностного», которое начало искусственно деинсталлироваться и маргинализироваться в эту эпоху.) По сути вся дискуссия вращается вокруг взаимосвязи и взаимной обусловленности вещей, которые одна метафизическая концепция доводит до антагонизма, тогда как другая, не отождествляя, наделяет единым смыслом.

Известное балансирование Холмогорова на грани оппозиционности/охранительства периодически обостряется и вызывает чье-то горячее негодование. Вероятно, будет полезно учитывать, что это не дефект поверхностной политической позиции и не свидетельство «конъюнктурщины». Колебания в обе стороны по отношению к двум названным вариантам вытекают из двойственности глубинных идеологических устремлений Холмогорова. Двойственность несовместимого восходит к изначальному постулированию несовместимости. Последнюю можно потом сколько-угодно затушевывать и прятать, но она всегда будет о себе напоминать.

_________________________

Примечания

[*] Средиземноморская античная культура как одна из ветвей, уходящих в индоевропейскую основу, проникнута взаимопереходами божественного и человеческого, граница между которыми не упраздняется, но преодолевается («снимается»), а божественное является сущностью, вдохновляющим и мотивирующим принципом величия вообще, «в том числе» человеческого (личностного, национального, державного). Диоскуризм – рабочая модель этой культуры (о чем нелишний раз напоминают колонны храма Диоскуров на римском форуме)). Известный античный мотив «зависти богов» не больше противоречит этой модели, чем в капиталистической экономике конкуренция со стороны лидеров рынка мешает развитию рынка в целом. Конкурентный вызов стимулирует или убивает. Это нормально.
Subscribe
promo rightview february 3, 14:47 81
Buy for 600 tokens
Проблема придворной политологии в том, что она не знает никаких «элит» – в её поле зрения попадают придворные и только придворные. Под «элитной конкуренцией» на эзоповом дворцовом языке разумеется самозабвенная борьба придворных клик, которая может продолжаться до скончания веков – иначе…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments