rightview (rightview) wrote,
rightview
rightview

Categories:

Теория Спарты

IMG_3831

Мы описываем нечто, какую-то диковинную штучку или что? Оно вот такое и разэдакое, а, кстати, где? Где оно лежит? Это такая утопия?

Да, очень интересно изложена метафизика некоего государства, которое я называю правым. Ну и что? Приблизилось ли оно этим описанием к воплощению в реальность? Применим ли к нему онтологический аргумент?

Идеальность

На этот счет существует несколько вариантов ответа. Во-первых, всё же какая-никакая реальность за фотороботом просматривается. В предшествующей части текста регулярно упоминается Платон, но то, что писал о государстве Платон, навеяно вполне определёнными эмпирическими мотивами. А именно, спартанскими. Чем же был афинский и, шире, греческий консерватизм, возглавляемый самым знаменитым учеником Сократа, если не теорией Спарты? Любая теория, конечно, идеализирует материал. И Спарта на практике отставала от своего образа, созданного знаменитыми афинянами (к одному ученику добавим другого – Ксенофонта). Но что считать «подлинной Спартой» – имперский полис, доминировавший в Греции, и потерпевший крах в эпоху эллинизма, или «вывод из него», сделанный его «истинными ценителями» с целью наставления современников и потомков? «Сверх-Спарта», предстающая в «Государстве» и «Законах» – это послесловие, то, что осталось: произведение метафизического искусства, подхватывающее, корректирующее, усиливающее творческий замысел Ликурга.

Необходимо напомнить роль Спарты в Греции. В раскладах VI и V веков до н. э. Спарта занимала позицию общеэллинского стража-проводника одновременно антитиранической и антидемократической программы. Спартанцы активно вмешивались в дела других полисов, устраняя режимы единоличной власти – например, спартанский отряд поставил точку в истории диктатуры Писистратидов в Афинах. Но когда десятилетия спустя власть в Афинах усвоил непосредственно демос, это стало существенным фактором, осложнившим отношения двух городов-государств. Борьба за гегемонию в Греции приобрела социально-идеологическое измерение. Сталкивались две модели полисного устройства. Спартанцы твёрдо стояли на том, что власть должны осуществлять «лучшие» как тип, как правило, как класс – а их по определению всегда немного (не Биант ли ещё, один из легендарных «семи мудрецов» греческой традиции, говаривал: «большая часть – всегда наихудшая»?) Явление демагогов, плодившихся в Афинах и не только в Афинах со второй половины V века, воспринималось спартанцами с глубоким отвращением. Пелопонесская война была выяснением вопроса, кто будет реплицировать собственный общественно-политический строй в Греции – Афины или Спарта. В ходе боевых действий те и другие активно занимались тем, что или свергали демократические режимы и ставили олигархические, как это называется у Плутарха (см. биографии Лисандра, Агесилая, Перикла, Алкивиада и др.), чем ведали спартанцы, или же наоборот (предмет внешнеполитических устремлений афинян).

Вышеупомянутые «лучшие» – это те самые, кого через 300 лет называли «лучшими» и в Риме, то есть «оптиматами». А в Греции для них применялось выражение «прекрасные и добрые» (καλὸς καὶ ἀγαθός), что вполне адекватно транслируется русским «благородные» – греческая самоаттестация знати. О благородстве речь идёт, разумеется, не в значении современно-пошлого и вполне бессмысленного прилагательного, имеющего в виду уступчивость и легкую склонность к самоотречению. С точностью до наоборот: подразумевается твёрдость аристократического самоутверждения, старое исконное значение, которое указывало на идеал, ставший телом – на «породу». «Калокагатия» означала успешность идеала в реальности, властную способность идеального к воплощению. Термин маркировал присутствие духа, который господствовал и являл признаки такого господства во плоти. Ну, а это всё дефиниции «правого». Левое хронически уклоняется от себя, принимает чуждые и лживые образы, виляет и юлит, не признаёт своего в подобном, заметает следы, формулируя мотив, апеллирует к внешнему и враждебному; описывая собственную власть, отрицает её, позиционирует как восстание или «защиту простых людей», в качестве отправного пункта культивирует страдание (угнетённость, политическую и социальную ущербность). Советский Союз и был таким титаническим уходом от себя, «заметанием следов» – империей, которая отрицала свою имперскую сущность, определяя «империализм» своим антиподом.

Суть правого, как говорилось здесь много раз – самоутверждение, уважение к собственной сущности, ценностное осознание себя.

Осознание себя чем? Предположим, вслед за Гегелем («Энциклопедия философских наук», § 399), что вода имела бы ощущение и даже более того, сознание. «Окрашенная вода, например, только для нас отлична от своей окрашенности и неокрашенности. Если бы одна и та же вода была одновременно и водой вообще, и водой окрашенной, то эта различающая определенность имела бы силу для самой воды, и последняя тем самым обладала бы ощущением; ибо ощущением нечто обладает вследствие того, что в своей определенности оно сохраняется как всеобщее» – говорит Гегель. Будь так, как мы предположили, она осознавала бы себя как что? Как воду, как «окрашенную воду» и… не-воду, но нечто парящее над водой… как то, что осознает себя… водой и осознаёт себя окрашенным. В акте самосознания на этой стадии заключено нисхождение, самоограничение-самоотрицание, страдание, над которым ещё надо подняться – державно-властно преодолеть, оставив под собой. А именно: «то, что осознаёт себя водой» – противоречивая конструкция. То, что осознаёт себя, осознаёт себя водой – таков её несчастный левый смысл, самоминимизирующий и самоумаляющий. Но «то, что осознаёт себя», по сути может, а значит должно, осознавать себя «тем, что/кто осознаёт себя». В свете самосознания предмет (subj, тема нашего разговора) сверхлично парит, поднимается над собой в воздух. Ему присуще самоотрицание и самоутверждение параллельно – на разных уровнях, при этом важно, чтобы иерархия уровней – соблюдалась. Subj осознаёт себя чем-то отличным от воды и образа воды. Он и вода, и не вода, и не сознание воды (что есть лишь её идеальный образ). Он выше всего этого. Сознание сознания воды отличается от образа воды так же, как образ воды отличается от воды. Иначе говоря, в прошлое надо идти не за образом воды, а за силой, которая его формирует. За идеальной силой.

Революционная эволюционность консерватизма тем самым предусмотрена и торжественно внесена в повестку. Фактически, так и было, что в классической Спарте, что в Европе начала XX века: наиболее значительные консервативные импульсы звали к переменам, а мотив для реформ актуализировался в стремлении к «истокам». Гегель философски, то есть максимально обобщённо, выражает именно эту мысль, когда говорит в «Науке логике»: «движение вперед есть возвращение назад в основание, к первоначальному и истинному». И ещё один вывод: мы занимаемся здесь теорией теории Спарты, а не просто её теорией. Таков единственный способ заниматься её теорией, причём именно в силу самого предмета – такого предмета, как Спарта (в отличие от воды).

Подытоживая результаты предпоследнего абзаца и возвращаясь к тому, который ему предшествует, можно уточнить, о каком самоутверждении и какой сущности идёт речь. Суть правого – уважение к себе, к собственной сущности, которое распространяется на саму силу самоутверждения: ценностное осознание себя властью (смыслы «осознание себя_в_качестве_власти», «осознание_себя, пришедшее к власти», «осознание_себя, обретённое властью», подразумеваются в равной степени); ценностное или культурное сознание – культурная рефлексия, тип избирательного отношения к себе с метафизическим выделением собственной сущности и приданием ей статуса ценности. «Культурное сознание» – это культивирование себя.

Господство идеала во плоти с неизбежностью носит родовой характер. Качество, ставшее плотью и кровью, передаётся по наследству. Оно предстаёт «хорошей семьёй», оформляется идеей родовой чести и здоровой преемственности – властитель, который не в состоянии оставить наследника, с этой точки зрения патологичен. Естественно, что люди, достаточно глубоко чтущие себя, «родовиты», успешны в потомках и… в последователях-подражателях.

Ключевое отличие элиты, напомним, – культурная эффективность, способность ценностно доминировать, то есть превращать себя, практику собственного существования-властвования (а не декоративно-фиктивную видимость) в абсолютный (стало быть универсальный) образец. То есть коллективное культурное сознание.

В то же время любое образование ценностей есть программа доминирования. Возведение своих действий, то есть своей власти в принцип, идею и ценность означает господство более высокой степени, умножение господства господством, господство в квадрате, власть над властью – и являет первичную метафизическую структуру организующей («созидательной») активности как таковой. Накопление самоутверждающейся силы и называется «организацией»: такова – правая – формула любой осмысленной организующей активности в отличии от активности (само)разрушительной или лево-протестной. Элита характеризуется именно тем, что в первую очередь властвует, ворует же и всё такое прочее лишь во вторую, не наоборот, как заведено в современной РФ. (Как уже говорилось, на языке состояний власти и состояний её самоописания «воровать» – то же самое, что пребывать в оппозиции к самой себе, но именно это наблюдается в современной России; перед нами признак самоотчуждения, самоотрицания, т. е. левой природы.) Элита осуществляет власть как идею (уточним, как свою идею, сущностный эйдос себя), как священнодействие, как высшую ценность: это в её представлении и означает «властвовать» – в сочетании с феноменом аристократии неизменно наблюдается религиозная интерпретация могущества, которое воплощает правящий слой. Аристократический культ властвования (включающий окультуренное соперничество родов и личностей в силе и славе с возведением феноменов власти к нумену её источника-праобраза) поднимает здание древнего государства – возводит храмовый комплекс действия и способности (наделяющий их ведущими в высоту статусами-признаниями). Государство – это всегда метафизика/культура власти, даже когда начинают использоваться её многозначные метафоры наподобие «свободы».


Коллективность

P_20180317_154515

Властный статус образца подразумевает продуктивное реплицирование, формообразование материала в соответствии с ним. Доказательством тому, что Геракл велик, служили Гераклиды – спартанские цари и их родичи, лаконская знать. (По общепринятой греческой версии Спарта – держава дорийцев, они же, согласно преданию, потомки сыновей Геракла и их соратники.) Один из них, кстати, звался Ликургом (по легенде). Непобедимость Лакедемона VII – V веков до н. э. свидетельствовала также и в пользу великого законодателя. Обе линии преемственности-реплицирования – культурно-культовая и родовая – работали, пересекаясь и переплетаясь, но не впадая в антагонизм. Важнейший узел спартанской истории как раз и связан с Ликургом, да, собственно, и завязан им. Основная мысль реформ, придавших спартанскому обществу его так хорошо известное потомкам лицо, и осуществленных ориентировочно в VII веке, состояла в том, что взыскуемое в гражданских распрях равенство недостаточно декларировать, его надлежит продуцировать.

Античные полисы тех времен управлялись людьми, способными выйти на бой в тяжелом вооружении (гоплитами). Только они и участвовали в принятии решений, были политически валидны – «демократия» носила цензовый характер. Оставленные за бортом периодически напоминали о себе, доставляя проблему. Спартанский ответ на этот общеэллинский запрос (традиционно приписанный Ликургу) гласил: что, хотите всеобщего гражданского равенства? Хорошо, тогда все становятся воинами. Равенство возможно только на практике единой системы воспитания и дисциплины, благодаря которой каждый полноправный гражданин – воин, настолько же образцовый, насколько образцовы цари-Гераклиды. Именно множественность экземпляров инкарнации – та среда, в которой нечто осуществляется в качестве идеи, превосходящей уровень непосредственно-эмпирического. Отсюда ставшая правилом коллегиальность магистратов в античном мире, открывшем власть как идею – никогда не отождествляющуюся со своими проявлениями и статусами духовную сущность, инкарнирующую временно и условно в качестве неприватизируемого публичного полномочия-должности. Спартанская коллегиальная царственность создавала не физический, а обобщённый-метафизический образ-образец, приглашающий к продолжению-заполнению начатого ряда. И та же самая практика применения этого властного военно-духовного идеала вела к политическому доминированию лучших, «оптимальных», идеально-успешных, создавая важнейшее условие, без которого любая реальная «демократия» бессильна и потому бессмысленна (или, что то же, бессмысленна и потому бессильна).

Итак, если коротко, консервативно-античное представление, реконструкцией которого мы тут занимаемся, может быть выражено тезисом: приветствуются, одобряются и, соответственно, продвигаются (во главу угла) породистые, не выскочки-одиночки, но генетически и корпоративно властвующие. Носители аристократической «калокагатии», «хорошие и добрые» – это «правильные», они же «справившиеся». «Правые» в позднейшем понимании как раз и обозначают «правильных» (осознанно-правильных, становящихся источником правил, предписывающих правила себе и другим), как_правило_властвующих.

Полисный синтез личного, родового и культурного достигался в Спарте в форме непобедимой армии гоплитов. Другая известная Греции форма синтеза была обретена позднее на афинском акрополе – конечно же, как альтернативный аттический вариант того же самого. Ограниченные в возможности строить нечто из демоса, Перикл и Фидий строили из камня, однако печально завершили свой путь под улюлюканье демагогов. Социальная постройка, «зацементированная» ими, осыпалась под ноги «простых людей». Демос осудил творца Парфенона (подобно Сократу умер в тюрьме, согласно одной из наиболее вероятных версий), как и своего наиболее выдающегося политического лидера – Перикл также закончил дни, отбиваясь от обвинений. За вычетом этой – по названным причинам политически неудачной – попытки затмить Лакедемон культурным блеском и «перетянуть одеяло» из Пелопоннеса в Аттику, на протяжении VI, V и IV веков все приличные люди в Греции ориентировались на Спарту. Знать «лаконофильствовала» повсеместно – и в Афинах, и в других городах. В масштабах греческого мира имя «Спарта» обладало той ценностью, что олицетворяло антипопулистский ответ на популистские вызовы (в обоих проявлениях последнего, то есть «нет» тирании и «нет» демагогической анархии), играя роль оплота на пути вульгаризации.

Спартанцев устраивал афинский государственный строй, каким он был до Эфиальта, когда власть в городе принадлежала ареопагу (аналогу римского сената). Ареопаг, составленный, как и сенат, из бывших магистратов, и настроенный консервативно-аристократически, вел дела так, что благополучно решались самые трудные задачи, возникавшие перед городом, в том числе в период персидских войн. При этом он рассматривал Спарту в качестве союзника Афин. Но то, что казалось немыслимым в Риме или в Спарте – отставить высшую властную коллегию (в Спарте это герусия, совет старейшин) – что в Риме удалось лишь Цезарю и его преемникам (при максимальном сохранении внешнего почёта) – на удивление легко совершилось в Афинах. «Ареопаг и народ афинский» – такая формула в отличие от эквивалента, известного даже современным туристам, всюду на римских улицах замечающим аббревиатуру SPQR, стерлась временем, даже если когда-то и существовала. Причина известна – гоплитов обошли гребцы (те же почти, что на галерах XXI века, вставших на прикол в районе Кремля).

Способ продуцировать равенство, обретённый в афинском порту, спиной к Акрополю Перикла и Фидия, лицом к новым возможностям, был альтернативен решению Ликурга. Равенство можно создавать не только деятельно прославляя лучших в качестве образца, но и убивая их. Эта левая пирейская стратегия, доведённая до конца, вошла в историю характерным эпизодом, получившим название «аргосский скитализм». Нет, вряд ли новые времена могли чему-нибудь научить древних: красные в России, Испании, Кампучии или Венгрии 1918 года лишь дублировали практики, впервые освоенные предшественниками из числа греков и римлян, и не Луций Корнелий Сулла был истинным провозвестником Цезарей, но Луций Корнелий Цинна, в 86 году до н. э. истреблявший римскую элиту, а затем умерщвлённый собственными солдатами (во исполнение произвольно принятой программы левой метафизики самоотрицания, каковая затем будет воспроизводиться множество раз).

Не только в Аргосе, но и в других греческих полисах наблюдались подобные вещи, едва Спарта перестала справляться со своей миссией. Внимательно наблюдали же Платон, Ксенофонт и их единомышленники. Переосмысленная «правильная Спарта» афинских лаконофилов призывалась компенсировать все недоработки эмпирической Спарты, которая в IV веке уже не могла противостоять разверзающемуся в Греции социальному хаосу. Вот Спарта, а вот спиритуальный экстракт Спарты, настоянный в Аттике: из этого различия и появилась на европейской почве правоконсервативная традиция, имея в качестве отправного пункта места, непосредственно прилегающие к Пирею. Калокагатия спартанской выделки, воплощенная в спартиатах, и калокагатия, воплощённая в статуях в Афинах как мечта превзойти Спарту, увенчались, развоплотившись, калокагатией идей и идеей калокагатии (воспитания-культивирования), принятыми на вооружение Платоном.


Трагичность

P_20180317_154303

Однако к сказанному необходимо добавить ещё один важный штрих и прислушаться, затаив дыхание, к первой дискурсивно засвидетельствованной правой консервативной критике в истории, к воображаемой полемике Эсхила и Еврипида, сочинённой в шуточных, но безмерно весомых «Лягушках» Аристофана. Не следует забывать, что изваяниям Акрополя духовно соответствуют и предшествуют фигуры трагедий Эсхила и Софокла. Афинские комедиографы конца V в. до н. э. выражали взгляды аристократической оппозиции демагогам, в чьих руках оказалась демократия после Перикла. Аристофан не исключение, его комедии написаны с консервативно-элитарных позиций (нам трудно представить консервативных юмористов, но в Греции V века других не было). Посвященные Сократу «Облака» содержат первый в Европе пример критики прогрессистского рационализма, «Просвещения», которую уже в Новое время продолжили Гёте, Гегель, Эдмунд Берк, Жозеф де Местр и Ницше. Но даже на общем фоне выделяется комедия «Лягушки»: поставленная в 405 г. до н. э. накануне поражения Афин в Пелопонесской войне, она разворачивает целую антилиберальную программу, причем на самом глубоком, культурном, эстетико-психологическом уровне. Есть смысл остановиться на этой комедии подробнее — слишком часто с тех пор она разыгрывалась в реальной жизни, помимо литературных реминисценций, среди каковых достаточно упомянуть наиболее непосредственную – «Боги, герои и Виланд» Гёте. Основной сюжет «Лягушек» — спор Эсхила и Еврипида в загробном мире за право считаться лучшим трагиком. Эсхил выступает здесь как «законный властитель»:

Трагическим престолом он давно владел
Как величайший мастер.

Аристофан, “Лягушки”, 768-769,
пер. А. Пиотровского


Что касается его противника, то это революционер:

Когда сошел под землю Еврипид, собрал
Вокруг себя воров он и налетчиков,
Отцеубийц, грабителей и взломщиков —
Их в преисподней множество. Наслушавшись
Словечек ловких, доводов и выдумок,
Они взбесились и мудрейшим мастером
Его признали. Возгордившись, занял он
Эсхила трон.

Там же, 771 – 778

Уже это описание слишком многое воскрешает в нашей памяти из истории всех революций и предреволюционных эпох, будь то в России, будь то, скажем, во Франции, чтобы можно было думать, будто Аристофан изволит шутить шутки. Дальнейший спор Эсхила и Еврипида в интерпретации автора комедии приобретает характер противостояния двух эстетических стилей и является, кажется, первым исторически засвидетельствованным «спором о вкусах». Эсхил, поэт «речений, окованных медью», «средь эллинов первый, кто важных речей взгромоздил величавые башни, кто трагедию вырядил в блеск золотой», воплощает правую культуру силы (кредо: «Создал я драму, полную духа войны», «Я трагедию «Персы» поставил ... чтоб вложить в вас стремленье к победе, к превосходству великую волю вдохнуть. Я одел ее в блеск и величье»). Еврипид — в понимании Аристофана – олицетворение левой культуры расслабленности, модернистского декаданса, если прибегнуть в том числе и к современным понятиям. Кредо: «Когда из рук твоих поэзию я принял, распухшую от пышных слов, надутую от бредней, сперва ее я подсушил, от тучности избавил пилюлями истертых слов, слабительным из мыслей, и кислым соком болтовни, настоянным на книжках. (...) С начала драмы ни один актер не остается без дела. Всем даю слова: и женщинам, и слугам, и девушкам, и господам, старухам даже. (...) Заговорил я о простом, привычном и домашнем. Меня проверить всякий мог», и т. д.; в изложении негодующего Эсхила-Аристофана:

«Это он показал и народ научил,
Как в священнейших храмах младенцев рожать,
Как сестрицам с родимыми братьями спать,
Как про жизнь говорить очень дерзко — не-жизнь.
Вот от этих-то мерзостей город у нас
Стал столицей писцов, крючкотворов, лгунов,
...Что морочат, калечат, дурачат народ

Там же, 1078 – 1086

В конечном счете бог трагедии Дионис делает то, что изначально подразумевалось самой постановкой проблемы, не оставлявшей Еврипиду никаких шансов: отдает предпочтение Эсхилу. Реальные жизненные ситуации, которые разыгрываются по этой модели, отличаются своими нюансами.

Между делом важно понимать, что значил Еврипид для тогдашнего периода античности. Плутарх пишет об этом, сообщая в биографии Никия о судьбе афинян, попавших в плен на Сицилии после катастрофического провала экспедиции, нацеленной на захват острова (примерно 413 год до н. э.). По уверениям античного автора Еврипид был настолько популярен на Сицилии, что проданных в рабство афинян отпускали на волю, если те хорошо знали тексты трагика и могли «научить своих хозяев тому, что осталось в памяти из его стихов». Еврипид, таким образом, играл роль пароля, опознавательного кода «я свой» для текущего состояния греческого мира. Учитывая замечание Плутарха о его особом статусе на Сицилии, полезно было бы подумать о том, насколько это объясняет последующую историю острова, магистрально ведущую к явлению Агафокла, а затем к тихому благополучию римской провинции.

Когда аристофановский Эсхил упрекает Еврипида в потворстве моральному разложению афинян —

«Погляди, поразмысли, какими тебе передал я
когда-то сограждан» ( Там же, 1115),

— он недвусмысленно дает понять, что лежало в основе их прежнего единства, организованности и самообладания: правый дух власти и грозного величия, царящий в обществе. Согласно консервативной точке зрения, в действительности это и есть моральный дух. Моральное состояние общества держится на нём, ибо это — правое состояние. Царящий в обществе индивид, подобно тому, как это было заведено у персов или римлян цезаристской эпохи, воспринимался в качестве деморализующего фактора – служил одновременно следствием и проводником упадка суровости «отцовских нравов». Чем менее суровыми были нравы (в значении «мораль», «нравственность»), тем больше суровости изгонялось изнутри вовне, оборачиваясь гражданскими войнами, террором императорских правительств или же – когда процесс перемещения вовне заходил совсем далеко – суровость вторгалась из-за границы в окончательно варварском облике. Только кажется, что это германские нашествия опрокинули античную Европу в темноту dark ages, свет был выключен уже несколькими столетиями раньше. И вот вроде бы пример сегодняшних маленьких европейцев – каких-нибудь тихих, мирных, законопослушных и нейтральных скандинавов – говорит не в пользу античного понимания связи явлений. Но вторжение-то уже в разгаре. А они бессильны. Бессильны и поэтому слепы, слепы и поэтому бессильны. Им не хватает сил осознать опасность, они её не видят, потому что свет выключен, а попробуй заметь в темной комнате что-то черное. Они проворонили себя и её.

Вышеупомянутый упрёк (закодированный Аристофаном в форму диалога Эсхила и Еврипида) адресовался от имени афинян, совместно с Лакедемоном победивших персов, афинянам, которые окончательно созрели проиграть спартанцам Пелопонесскую войну. Мы же теперь обогащены ещё и римским опытом. И кризисным опытом повседневности.

Итак, у нас имеется как минимум сразу четыре варианта критики «пирейской тенденции»: эстетический (Аристофан), исторический/военно-политический (Лисандр, Агесилай и Спарта в целом), философский (Платон, Сократ), историографический-публицистический (Ксенофонт). При этом нельзя сказать, что все они «были заодно». О скептическом отношении Платона к «поэтам», включая самого Гомера, хорошо известно. Но, например, Ницше много позже явно предпочитал критику «святого Аристофана» критике Платона, более того, продолжал развивать и детализировать неприятие Сократа, выраженное в «Облаках». Всё это свидетельствует о том, насколько разделена была душа античности, и заставляет предположить связь этого внутреннего расхождения и прогрессирующей слабости социальной системы в Греции. Аристократическая ирония взгляда на вещи свысока, свойственного знатному человеку, принимала у насмешника Аристофана форму рефлексии к истокам высокой трагической традиции. У Платона форму рефлексии к инвариантному в бытии и суждениях, в частности к образцовому неуничтожимому государству. У Ксенофонта – форму лаконофилии. Алкивиад варьировал элементы различных реакционно-рефлексивных практик, приводя их к знаменателю титанического/тиранического индивидуализма, своего рода внутренней эмиграции. Свободный человек, который с равным успехом мог быть афинянином в Афинах, спартанцем в Спарте, гражданином полиса и подданным царя, лидером золотой молодежи и любимым учеником Сократа, греком и персом, интеллектуалом и полководцем – совершенно точно открывал новые возможности. Но ведь он погиб, удаляя себя отовсюду.

Оказалось, что критика критике рознь. Аполлоническое и дионисийское, рациональное и волевое, государственно-общественное и частно-индивидуальное, статическое и динамическое, универсальное и патриотическое образовывали неустойчивое взрывоопасное соединение – долгосрочная стабильность синтеза если когда-то и удалась, то римлянам в большей степени, чем грекам. Но это не отменяет синтетической программы, каковая и сейчас по-прежнему носится в воздухе, если, особенно, присмотреться в яркий солнечный день, положа руку на пьедестал томов Платона, Гегеля и Ницше. (продолжение)

P_20180317_154219



Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Время коллективизации

    В Риме времени расцвета победоносный полководец-триумфатор въезжал на форум на священной колеснице в тоге Юпитера с лицом, выкрашенным красной…

  • Конец идеологии

    После традиционных майских победных новостей – о том, что Гитлера мы в себе одолели и вовне тоже одолели, а наш неодолимый Суперджет словно дракон…

  • Возвращение

    Несколько лет назад я был в Вероне, стоял перед этим собором и башней слева. Но тогда я ещё не знал, чем отмечено это место в истории Запада, как…

  • История заканчивается в Шумере

    В январе в США творились удивительные вещи. Законодательная власть готова была лечь костьми, но помешать исполнять принятые ею же законы. Это,…

  • Что делать? Быть другими

    Что делать? – в смысле: какая политическая программа из предложенных сейчас является оптимальной? Ответ: нет такой программы. В первую очередь,…

  • Трудно не быть Цезарем

    Вышесказанное выиграет в понятности, если лучше представлять себе личность, чей образ навсегда останется в центре каприйского ландшафта. Тиберий…

promo rightview march 6, 00:18 123
Buy for 600 tokens
В России не верят в суды. Не верят в институты. Не верят в чиновников. Не верят в иерархов церкви. Не верят друг другу. Не верят, что ни во что «это» не верят. Однако твёрдо верят, что через «всё это», сплошь конкретно никакое, ложное и гнусное само по себе, веет некая «правда», некая…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments