January 8th, 2015

Br

Имперская диагностика-3

Далеко не только в случае с приговором братьям Навальным «монотеизм» вынужден картинно раздваиваться с имиджевыми потерями для брутальности воли, которая теоретически должна быть решительно заявлена из одного источника, «ясного как солнце», а вместо этого скрывается в тумане. Понятно, что этот пример не критичен, он значим лишь как типовой. Но в общем и целом верно то, что монотеизм непрерывно теряет себя, прячась за спины и переигрывая в политтехнологических комбинациях – кого же, если метафизически нет никого, кроме него самого?

Белковский периодически напоминает: первое лицо в традиционной для России политической парадигме неуязвимо, пока остаётся единственным. С этим можно согласиться, лишь дополнив сказанное поправкой, которая позволяет лучше понять драматизм ситуации: монотеизм тем и нестабилен, что постоянно отклоняется от самого себя, порождая скомпрометированную и компрометирующую – его – множественность. Дискредитируя множественность, он дискредитирует в первую очередь самое себя, потому что не способен не порождать её из собственных недр. Куда Путин без Медведева? Если бы его не было, его нужно было бы придумать. Его и придумали (частично он сам же и поучаствовал в этом креативном процессе). Еще точнее было бы сказать: куда Путин без бинарной оппозиции Медведев – Сечин, которая тоже как-то «сама собой» произвелась на свет.

С монотеизмом всё плохо, потому что в чистом виде он беспредельно труден, практически невозможен, а хотя бы незначительные примеси вызывают его саморазрушение. Это идеал, который работает против самого себя. Белковский должен был бы обратить внимание на то, что первое лицо хронически отступает от священной парадигмы. Даже политический приговор Ходорковскому, который лидер ни разу не смог произнести от своего имени, рисовал раздвоенность, ослабляющую рыхлость в центре принятия решений.

Перестав нарушать чистоту жанра, Путин должен был бы предпринять шаг, идентичный переходу от принципата к доминату: упразднить декорации, в которых теряется внутреннее тождество политического первоначала. Но в этот самый момент только что решенная и снятая проблема претерпит мгновенную реинкарнацию. Возникнет необходимость обоснования статуса абсолютного лидера. И тут отсылкой к Гоббсу не отделаешься. Тезис «Я – суверен, потому что вы добровольно сделали меня сувереном, и любой был бы им, если бы вы сделали им его», не слишком убедителен, не говоря уже о том, что толкает монотеизм за границу его существования. В момент оглашения тезиса актуализируется запрос на техники господства – Гоббс испытывает потребность взобраться на плечи Макиавелли. Но «Государь» – сомнительное руководство к действию для подданных, даже если им не пошли впрок комментарии к текстам Тита Ливия, которые, впрочем, в правильной последовательности с Гоббсом и «Государем» перечитываются иначе. Без Руссо и его напрашивающегося (из придуманных Гоббсом построений) вывода, кто тут на самом деле суверен, уже не обойтись.

Поздняя античность или авторитаризм XX века так, кстати, и не нашли полноценного рецепта обоснования исключительности статуса фигуры лидера. Кризис самоидентификации императорской власти в христианском обществе обернулся Каноссой и предопределенным поражением гибеллинов. Гитлера неспособность системно объяснить – самому себе и другим – кто он, и почему у него удивительным образом «всё получается», привела к накоплению ошибок и фатальному исходу уже через 12 лет после прихода к власти – «дивились, дивились» и доудивлялись. Сталин и его преемники должны были считаться величайшими учеными, чтобы в рамках рационалистических претензий теории «научного коммунизма» оправдывать своё особое социальное положение. Но это, хотя бы и с задержкой, вызывало закономерные неудобные вопросы со стороны реальных ученых, технической и гуманитарной среды, от чьих неудовлетворенных амбиций так и не удалось отмахнуться. Конфликт с ней в итоге стоил слишком дорого. Поиграли в технократию и проиграли.

Неудобные вопросы, которые были поставлены еще на предыдущей стадии кремлевских консервативных изысканий, остаются без ответа.

Часть 1, часть 2.
Buy for 600 tokens
Мы описываем нечто, какую-то диковинную штучку или что? Оно вот такое и разэдакое, а, кстати, где? Где оно лежит? Это такая утопия? Да, очень интересно изложена метафизика некоего государства, которое я называю правым. Ну и что? Приблизилось ли оно этим описанием к воплощению в реальность?…
Br

Намек о преимуществах строя

Запад прошел большую школу преодоления религиозно-идеологических конфликтов на собственной территории. Во Франции только в одну всем известную и до сих пор памятную ночь было добрыми католиками собственноручно зарезано добрых протестантов столько, что исламистам выйти на аналогичные показатели будет совсем непросто даже с применением автоматов Калашникова и даже если теракты подобные вчерашнему будут происходить еженедельно. Рецепт Запада решения этой хорошо ему знакомой проблемы – растворять наиболее активные идеологические элементы в пустоте скептицизма и идиотизма, чем, кстати, активно занимается пострадавшее издание. Кто ни во что не верит и над всем смеется, тот безопасен, считают сторонники такого подхода, опираясь на опыт продолжительностью лет триста.

Но мы (см. там же по ссылке) с важным видом даем «им там» свои ценные рекомендации, рассказывая, что они делают не так, и это очень интересно понаблюдать. Как экономически и технологически процветать, мы им уже прочли курс лекций, щас научим и с экстремизмом бороться. «У вас терроризм, потому что толерастия и свобода, а у нас тут ежовые рукавицы и мы этому рады, потому как полный порядок: поняли, да, насколько наш строй эффективнее вашего!» Любимая байка из разряда: как мы не позволили парламентской говорильне в 2009 г. помешать нам успешно бороться с кризисом, в отличие от тех несчастных на Западе, ею обремененных. Путин не раз её излагал.

Наш рецепт борьбы с крайностями, оказывается, в том, чтобы культивировать религиозные чувства, беречь серьезность веры всех, кто верит, и думать, что иудеям, христианам и исламистам, если они искренни, нечего делить друг с другом (а коли они тысячу лет занимались взаимным истреблением, то виноват в этом отдел по организации цветных революций госдепа, это он вечно «подбрасывает», подрывая «стабильность»). Святая простота! Конечно, жить в пороховом погребе безопаснее, чем в месте, где ящики с боеприпасами заменили ящиками пива.

Ну, а кстати, если говорить не о тенденции в целом, а о конкретных цифрах: число людей, погибших в терактах на территории России за последние 10 лет на порядок меньше аналогичного французского показателя? Вообще, что предпочтительнее с глупой народной потребительской точки зрения, к которой, кстати, вечно апеллирует, затыкая и зажимая, всероссийский гарант потребления: свобода и теракты или отсутствие свободы и теракты?

Наше настоящее ноу хау, на экспорт не предназначенное, о котором мы не распространяемся, – это та же практика заливать костер, но не пошлостью, как у французов, а золотишком. Умирение Кавказа ведь в этом и состояло. Расчет строился на то, что тамошние буйные жители так зажрутся, что оставят далеко радикальные воинственные бредни и утратят свою природную горскую агрессивность. Ну, посмотрим, как это сработает в длительной перспективе, когда золотишка поубавится.

Пока же давайте не забывать, что с нашим экспортным умением гасить конфликты мы мастерски получили недавно вместо славянско-чеченской славянско-славянскую войну. А тут трупов-то изрядно больше, чем в Париже. Хорошая демонстрация миротворческих навыков и умений.